Он зашептал, низко наклонившись над головой умершего, и потянул гадательную палку.

– Он оставляет Коравье, – возвестил старик.

– Слышишь, – сказал Арэнкав, – мудрейший оставляет тебя.

– Но я не могу, – еле слышно прошептал Коравье. – Не могу! Он знает, что я не могу!

Последние слова Коравье произнес громко, в надрывном крике.

Арэнкав испуганно огляделся и накинулся на Эльгара:

– Ты неправильно гадаешь!

– Как могу, – ответил в страхе старик. – Руки мои плохо чувствуют, когда тело легко в согласии или тяжело в отрицании.

– Дай-ка мне, – потребовал Арэнкав и сам взялся за гадательную палку.

– Действительно, он такого не говорил, – некоторое время спустя сообщил Арэнкав.

Коравье вышел из полога и глубоко вдохнул в себя свежий воздух, слегка приправленный дымом костра, на котором варилось поминальное угощение. Росмунта кинула на него встревоженный взгляд и отложила шитье. Она хотела подойти к мужу, но Коравье поглядел на нее так, что она осталась на месте и снова взялась за шитье.

Арэнкав и Мивит выползли в чоттагин. За ними показалась лохматая голова старого Эльгара, с застрявшими в волосах шерстинками белого оленьего меха.

Старухи налили в деревянный сосуд теплой воды и отправились обмывать и одевать покойника.

Белый жертвенный олень, впряженный в легкие нарты, не подозревал о своей печальной участи. Он рыл копытом снег и нетерпеливо натягивал упряжь. Его приходилось сдерживать, и похоронная процессия медленно двигалась на холм.

Шли одни мужчины. Женщины остались в стойбище, чтобы приготовить поминальное пиршество.

На вершине холма покойника сняли с нарты и обложили камнями, обратив головой к восходу солнца. Арэнкав и Мивит вытащили ножи и разрезали его одежду на куски, отдирая ее от тела. Коравье усилием воли заставлял себя смотреть на них. Когда Арэнкав велел ему разломать нарту, он обрадовался и с таким усердием принялся крошить хрупкое дерево, что Мивит удивленно на него посмотрел.